«К доске пойдет… Пойдет к доске…» — с этими словами Мария Михайловна Федоровых, наш строгий учитель математики, как всегда угрожающе растягивала слова, просматривая классный журнал. Страх перед ней был у всех, но по-настоящему уважение пришло позже, когда мы, наконец, распрощались со школой. Она вышла с нами за пределы школьной программы, открыв двери в мир высшей математики. Благодаря ей я, например, чувствовал себя настоящим математическим королем на первом курсе географического факультета. Но тогда-то мы ее боялись, и старались учить алгебру и геометрию по мере сил. По слухам, в юности она занималась парашютным спортом и чуть ли не входила в сборную СССР. Однажды ее парашют не раскрылся, и с тех пор она «приземлилась» в нашей четвертой школе, став классным руководителем А класса. Наша группа, «бэшки», тоже не могла жаловаться на классного руководителя — Светлана Ивановна Циркина, учитель русского языка и литературы, также выходила за рамки школьной программы. Нам повезло с учителями, и, возможно, так может написать любой вчерашний или позавчерашний саранский школьник. Но я рассказываю о своем классе, и у меня не будет ни другой школы, ни других учителей, ни других одноклассников. И поэтому — вечный 10 Б. Выпуск 1985 года. Столица С.
«К доске пойдет… Кравченко!» — с нажимом ставит точку в журнале Мария Михайловна напротив фамилии моего друга. «Я?» — растерянно переспросил Вася, нависая над партой. По его виду было видно, что он не готовился к уроку, но к позору тоже не готов. «Да, да, — безжалостно подтвердила учитель математики, — надеюсь, вы готовились…» За вежливым обращением Марии Михайловны всегда скрывалась угроза, и каждый из нас это знал. Она была симпатична лишь нашим отличникам, и, вероятно, сама в школе была отличницей. Вася же отличником не был, и потому ее отношение к нему было подчеркнуто вежливым. Он шел к доске, как на плаху. В начале 80-х мы почти ничего не знали о значении креста и Голгофы, но каждый из нас бывал на Красной площади и видел лобное место. Таким лобным местом для Васи был урок математики, независимо от того, была это алгебра или геометрия.
Вася вышел к доске, неуверенно взял в руки мел и застыл спиной к классу, ожидая подсказки. Но кто осмелится подсказывать при Марии Михайловне?! Отважных не находилось. Он еще некоторое время постоял, прокручивая что-то в голове, и наконец повернулся к классу. Его глаза выражали не тревогу, а печаль. Глаза же Марии Михайловны были веселы, хотя сама она демонстрировала холод и строгость. Класс застыл в ожидании развязки. Никто не сомневался, что она закончится двойкой. Вася тоже понимал безвыходность ситуации… И вдруг… Мария Михайловна сделала шаг к заблудившемуся в мыслях ученику, нежно его приобняла и сказала: «Эх, Вася, Вася, я снялася…» Мы рухнули под парты от смеха, и Вася вместе с нами. Так ему было куда приятнее получить двойку.
В школе у Васи было прозвище Кот — от имени и потому, что он родился в марте. Хулиган Игорь Бобров иногда размашисто писал на классной доске «Вазька — Кожка!». Так он проявлял свои таланты. Крупный и крепкий Вася при этом только сжимал кулаки и говорил: «Бобер, я тебя убью…» Но я не помню, чтобы Вася хоть раз выходил из себя.
В административно-библиотечный корпус (АБК) МГУ имени Огарева, где принимали документы абитуриентов, я пришел вместе с мамой в 1985 году. Мама всегда очень волновалась за меня и старалась быть рядом в сложные периоды. Тогда в АБК еще не было охраны. Холл был разбит на две части. В середине суетились вчерашние школьники и беспокойные родители, а по бокам шла напряженная работа по приему документов. Я понимал, что точные науки не мое, и потому с надеждой смотрел на стенд филологического факультета. Накануне мой тренер по легкой атлетике Вячеслав Михайлович Бусаров сказал: «Неважно, куда ты поступишь. Главное, что поступишь. Это отсрочка от армии. Сможешь спокойно заниматься спортом». Но я все-таки хотел на филологический. При этом не знал, чем именно хочу заниматься. Хотя в старших классах игрался в рукописную газету, одним из авторов которой был Вася Кравченко.
Мама смотрела на меня, ожидая, куда я понесу документы, а я, держа в руках тонкую папку, все не решался подойти к вывеске «Филологический факультет». Вдруг я заметил двух одноклассников, стоящих в очереди на сдачу документов на филфак — Костю Вдовина и Валерия Циркина. Я знал их родителей и потому… «Ты-то куда со своим пролетарским происхождением, — подумал я. — Мама — инженер-экономист, отец — рабочий. Хоть и высококвалифицированный (отец мечтал, что я стану инженером). Ведь не поступишь…» Мне стало как-то не по себе, и вдруг раздался знакомый голос, обращавшийся к моей маме: «Татьяна Ивановна, — весело произнес Вася Кравченко. — Пусть Стас подает документы на географический. Вместе со мной». «Почему на географический, Вась?» — удивилась мама. «А я ему рюкзак носить буду в горах!» — рассмеялся Вася. И так я оказался на географическом факультете. Поступал с трудностями, сдав первый экзамен на тройку, и это было мое любимое сочинение! У Васи, чья мама работала в МГУ преподавателем английского языка, проблем с поступлением не возникло. А моему тренеру пришлось подключать все связи, чтобы я поступил. Вторым экзаменом была география…
Я в аудитории готовился отвечать, когда открывается дверь, и заходит стройный, суховатый мужчина. Он подсаживается к экзаменаторам, что-то им говорит, а затем смотрит на меня: «Ты Холопов?» Я охотно соглашаюсь. «Спортсмен?» — уточняет он. «Да», — подтверждаю я. «Спортсмены нам нужны», — улыбается он и уходит. Кажется, это был замдекана геофака Белов, если мне не изменяет память. Второй экзамен я сдал на пятерку. Как и третий. С Васей мы учились в разных группах. Уже через месяц я понял, что наша четвертая школа — очень крутая. Я был у однокурсников чем-то вроде математической палочки-выручалочки. Дошло до того, что преподаватель по математике, молодая и интересная женщина, сделала мне предложение, от которого я легкомысленно отказался. «Стас, — сказала она, — тебе совершенно нечего делать на географическом. Переходи к нам на математический. Тебе понравится. У нас учатся одни девочки…» Но даже этот аргумент на меня не подействовал. Математику я не любил, но знал ее благодаря Марии Михайловне Федоровых.
После первого курса нас неожиданно забрали в армию. Это было летом 1986 года и завершило мою негромкую спортивную карьеру. Я оказался на юге — в Узбекистане, где летом температура поднималась до плюс 50 градусов. А Вася попал в Игрим, Крайний Север, Ханты-Мансийский округ, где зимой было минус 50 градусов. Тогда советская власть легко бросала призывников за тысячи километров от родных городов. От Саранска до Игрима примерно полторы тысячи километров по прямой, от Саранска до Ташкента — более двух тысяч километров. Так Вася и я начали познавать свою страну. Наша страна была Советским Союзом, и для меня в этом плане ничего не изменилось. Как оказалось, для Васи тоже.
После армии я не вернулся на географический факультет, забрал документы и поступил на филологический, воспользовавшись льготой для отслуживших. Так мы с Васей «потерялись», и ему не пришлось таскать за меня рюкзак в горах. Меня выгнали со второго курса филфака за неуспеваемость и ершистый характер. Я женился и пошел работать. В 1992 году благодаря Олегу Еникееву появилась газета «Столица С», которую я возглавил. Году в 1993-м редакция переехала в высотное здание на ул. Большевистской, и «столичники» заняли почти весь второй этаж.
Рухнула страна, которой мы с Васей присягали. Каждый выживал как мог. О Васе я тогда ничего не знал. Он появился на нашем втором этаже в джинсовой куртке с подкладкой из овчины. Крутые черные или коричневые куртки с воротником-стойкой могли позволить себе только очень солидные бизнесмены. Так я понял, что Вася был бизнесменом, но не солидным. Верх куртки грязновато лоснился от постоянной носки, и думаю, что Вася иногда спал в ней. Вася арендовал скромный кабинет где-то на шестом этаже и перепродавал лампочки. «Привет, Стас», — очень просто сказал Вася, как будто мы расстались только вчера, проведя вечерок в ресторане Саши Егорова «Белый медведь». «Ты же знаешь мой характер, — сразу перешел к сути Вася. — Я ни под кем никогда не ходил. А тут какие-то бандосы. Вопросы… Я всего лишь лампочки продаю. Как и многие. И никому платить не хочу». Вася внимательно посмотрел на меня. «И не буду», — добавил он. «Вась, что надо?» — спросил я. «Можно я всем скажу, что работаю со «Столицей С»? Ведь поверят. Ты ж мой одноклассник». Он так и сказал — «со «Столицей С», а не с Олегом Еникеевым, хотя тогда это было одно и то же. «Конечно, Вась», — сразу согласился я. «Я тебе что-то должен?» — на всякий случай уточнил он. «Вась, ты о чем…» — «Ну, тогда бывай. Рад был тебя видеть…» Я тоже был рад видеть его живым и здоровым. Тогда время было таким, что каждый день воспринимался как дар свыше. Да так оно и было.
Вася оказался слишком добрым для бизнеса. Советского. Он мог сжать кулаки, но не ударить… Думаю, что его добротой пользовались все «компаньоны», встречавшиеся на его пути. Стрессы он «глушил» винишком. Он так и говорил — «винишко». В 1998 году партия и правительство решили меня убить. После покушения я долго приходил в себя и уехал в Москву. И мы с Васей опять «потерялись». После торговли лампочками Вася решил открыть кафешку на ул. Комарова. Говорили, что он вложил в нее все деньги, заработанные на лампочках. Я не знаю, кто тогда был его партнером по бизнесу, но знаю лишь, что он кинул Васю. Кафе называлось «Кеша», а на его фасаде красовался попугай из советского мультика «Возвращение блудного попугая». Так Вася продолжал цепляться за Советский Союз…
Я вернулся в Саранск, прожив в Москве 7 или 8 лет, и однажды Вася зашел в редакцию попить чай. Мы обнялись, словно и не было многолетнего молчания. Многое было понятно без слов. Вася сильно сдал, и винишко не шло ему на пользу. Я заметил легкую дрожь в его руках. Тогда она еще была легкой, а светлая голова Васи уже была седой. «Досталось нам всем, — пил чай Вася. — Конфеты у тебя вкусные… Тебе еще больше досталось, чем многим…» «Да все мы по краю ходили», — дипломатично ответил я, искренне радуясь Васе, так и не нажившему миллионы. Из него не получилось бизнесмена, все-таки Вася учился на другое… «Когда ты уехал, я кафе открыл на Юго-Западе. Там, где была проходная опытного завода, — смотрел на меня Вася. — Поначалу все хорошо шло. А потом меня кинули. Имя тебе не скажу. Все равно его не знаешь…» — «Вась, там, где деньги, не ищи справедливости». — «Я и не искал. Решил работать на себя. Занялся рыбой. Езжу в Астрахань. Сам ловлю. Сам солю. Сам привожу. Ни от кого не завишу. Все сам». Я знал, что Вася всегда любил свободу и не любил обязательств. Как кот, который всегда ходит сам по себе. И вот он стал свободным. Но это его не радовало.
«Молодежь меня тревожит, — пил чай Вася. — Меркантильные все. На деньгах помешаны. Мы не были такими». Так я понял, что Вася постарел. Он еще был относительно молодым мужчиной, но поломанным. Рубашка на нем была серого цвета, не яркого. А тональность речи извиняющейся, словно он за что-то просил у мира прощения. «А я стал верующим, Стас, — делился он со мной сокровенным. — Представляешь?! Мы с тобой и пионерами были, и комсомольцами…» — «Я не был комсомольцем», — уточнил я. «Верно! — просветлел Вася. — Тебя ж не приняли тогда. Помню. Вот крест ношу. На все Его воля. У каждого из нас свой путь к Богу. У меня вот такой оказался… А ты уверовал?»
«Закончил я с рыбой», — поделился новостью Вася во время очередного чаепития. Он примерно раз в полгода приходил ко мне с недолгими разговорами. Мы вспоминали школу, класс, 90-е, общих знакомых, которых у нас было — море. Саранское море. «Сева твой — талант, — огорошил меня Вася. — Он удивительно чувствует металл. Он круче меня, поверь. Ему надо свое дело открывать. Но лучше в Москве или Подмосковье. Там возможностей больше. Цены ему не будет. Вот увидишь. Он тебе свою розу показывал? Это же шедевр! У него дар». — «Вась, — остановил я учителя своего сына. — Ему это не надо. Он другое уже избрал. Но за науку тебе огромное спасибо. Век буду тебе благодарен». — «Зря, — махнул рукой Вася. — Я многих кузнецов в России знаю. Сева был бы лучшим! А я ведь казаком стал! Да! Представляешь?! С батюшками часто общаюсь. Поклонные кресты устанавливаю. Бесплатно. Для души. У меня и папаха теперь есть. Форма, награды. А еще колокола делаю. Режу кислородные баллоны и делаю. Красиво получается. Звонко. Мы же русские люди, Стас. Просто не туда свернули в 90-е. Мы православные, а нас в капитализм проклятый сунули». Последние годы Вася любил философствовать на тему, куда идет Россия.
Он не заходил ко мне больше года, и я почувствовал пустоту. Стал искать Васю. В феврале 2026 года я дошел до его кузни. Но она была закрыта. Меня встретил одинокий пес и кованые кресты. Один из них, вероятно, сейчас стоит на могиле Васи на ключаревском кладбище. Так что фраза «Васин крест» имеет двойное значение. Последний раз я его видел летним днем в Ленинском лесопарке. Примерно в шесть утра. Я не сразу понял, что это Вася. По центральной аллее медленно и тяжеловато брел одинокий мужчина с простоватой сум